Конкретика, абстракция и словотворчество

I.

Зачем нам нужен язык? Для описания реальности1, мира, частью которого являемся и мы сами, и передачи информации о нём. Реальность — территория, наша модель реальности — карта, а язык — это знаковая система, легенда карты.

Чем точнее и выразительнее язык, чем больше у него оттенков и полутонов, а также разных вариантов сочетания уже имеющихся элементов, тем более подробную карту реальности он может составить, тем точнее могут быть проведены сложные — а сплошь и рядом даже фрактально-сложные — границы между категориями в этой сложной системе, которую мы называем «реальностью»: странной, запутанной и плохо поддающейся делению на отдельные объекты, классы и категории.

Чем богаче наш инструментарий для описания окружающего мира и окружающих явлений, тем сложнее размыть картину мира нечёткостями и двусмысленностями, тем сложнее:

1) нам запутаться самим;
2) другим запутать нас (намеренно или ненамеренно).

Это следует из того, что в выразительном языке труднее произвести подтасовку фактов путём манипуляции определениями и многозначными словами. («Эволюция — это всего лишь теория!» Абсурдность такого аргумента стала бы очевидной в языке, делающем различие между значениями «теория (1) гипотеза, предположение» и «теория (2) целостная система обобщённого знания в определённой предметной области, выведенная из наблюдений и опытов».)

Соответственно, если какое-то явление достаточно часто встречается в дискурсе определённой социальной группы, имеет смысл дать ему название, причём название, максимально точно отражающее суть этого явления и проводящее насколько возможно более точную границу между тем, что входит в это явление, и тем, что в него не входит.

Провести абсолютно точную границу, как правило, не удаётся — реальность для этого слишком сложна и многогранна. А ещё сами границы могут быть субъективными, как, например, разделение красного цвета на алый, бордовый, багровый и другие. Сколько людей, столько и разделений на нечётко определённые категории. Можно взять какой-нибудь более точный и не допускающий двусмысленностей язык — например, выделяющий 16,8 миллионов цветов от #000000 до #ffffff, — но это будет уже не русский. :)

Итак, хороший, выразительный язык приводит в порядок

1) наши собственные мысли и нашу картину мира;
2) продуктивность нашего общения с другими носителями этого же языка.

II.

До сих пор речь шла о конкретизации. Однако для хорошего языка важно и противоположное свойство: умение абстрагироваться.

Если конкретизация — это проведение резкой границы между явлениями, порой даже такими, различие между которыми на первый взгляд неочевидно, то абстракция — это слияние в одну группу явлений, различия между которыми несущественны для того контекста, в которых мы о них говорим.

Если опять провести аналогию с географическими картами, то, например, на политической карте мира важно с большой тщательностью провести границу между соседними государствами, со всеми её причудливыми изгибами, но при этом абстрагироваться от деталей ландшафта. Территорию каждого государства мы закрашиваем сплошным цветом, независимо от того, покрыта она горами или долинами. И наоборот, на карте высот над уровнем моря нам не важны политические границы, но при этом важно, чтобы горы и долины были закрашены разными цветами, а изолинии высот были максимально точными.

Сравнительную ограниченность выразительных средств языка можно оценивать не только по тому, какие различия этот язык не позволяет учитывать, но и по тому, какие различия говорящий на этом языке вынужден учитывать. Например, язык может иметь слова «внук (сын дочери)» и «внук (сын сына)» и при этом не давать возможности говорить о внуках вообще. Вот пример, в котором русский язык находится в такой ситуации по отношению к английскому: в нём нет гендерно-нейтрального слова sibling, а есть только гендерно-специфичные «брат» и «сестра».

Почему это важно? Подобно тому, как конкретизация позволяет увидеть различия между на первый взгляд очень похожими явлениями, абстракция позволяет увидеть сходства между на первый взгляд различными явлениями, отвлечься от второстепенных, непринципиальных различий и «увидеть за деревьями лес».

Соответственно, чрезмерная конкретизация, как и недостаточная конкретизация, может быть средством манипуляции сознанием и почвой для появления заблуждений.

Пусть, например, в программе новостей никогда не делают акцент на расе, когда речь идёт о преступлениях, совершённых лицами расы А, но всегда упоминают про неё, говоря о преступниках расы Б. Тогда у зрителей этой программы со временем закрепится стереотип о связи расы Б с преступностью, о том, что она порождает больше преступников, чем раса А. Это может случиться и в том случае, когда сами зрители принадлежат к расе А и поэтому воспринимают её как «расу по умолчанию». К сожалению, человеческому мышлению свойственно идеализировать представителей «своей» социальной группы (ingroup) и демонизировать представителей «чужой» группы (outgroup).2

В таких условиях имеет смысл целенаправленно стирать в речи, в выбранных для описания ситуации средствах языка, несущественные, не относящиеся к сути происходящего различия между категориями. Мы можем, например, спросить: а какое, собственно, отношение факт принадлежности человека к расе Б имеет к тому, что этот человек — преступник? Почему диктор новостей упоминает об этих двух фактах так, как будто они неразрывно связаны? Какие средства языка мы можем использовать, чтобы сделать подобные манипуляции максимально затруднёнными?

III.

Язык — это система не только сложная, но и динамичная, развивающаяся во времени. Изменяется со временем и реальность, которую язык призван описывать.

В какой-то момент имеющихся у нас средств языка перестаёт хватать для описания изменившейся реальности. Могут произойти, например, такие нарушения наших существующих конкретизаций и абстракций:

  1. Существующая категория дробится на новые, более мелкие. Например, была просто химия, а потом она разделилась на органическую и неорганическую химию. Область знания дробится дальше — и появляется биохимия, нейрохимия… Для всех этих подкатегорий, а также специфичных для них новых явлений, нужны новые слова.

  2. Категории сливаются и укрупняются, потому что в новом дискурсе различия между ними оказываются либо трудноопределимыми, либо несущественными. Объединилась, например, Западная Неверландия с Восточной Неверландией — и люди, несколько поколений идентифицировавшие себя как западных или восточных неверландцев, перемешиваются и в конце концов образуют единую культуру. Либо оказывается, что местные различия внутри каждой из двух культур куда больше, чем различия между среднестатистическим западным неверландцем и среднестатистическим восточным, и поэтому говорить о великом противостоянии двух культур так же бессмысленно, как сравнивать среднюю температуру в двух больницах.

  3. Появляется большее количество возможных сочетаний между уже существующими категориями. Есть, например, слово «стюардесса», указывающее одновременно на профессию и гендерную принадлежность, а потом в этой профессии начинают работать люди разной гендерной принадлежности. Появляется необходимость в новом слове. Например, «бортпроводник».

Итак, изменившиеся обстоятельства влекут за собой изменения к языке. Стимулируют стремление к поиску новых выразительных средств языка. К играм с языком. К словотворчеству.

IV.

Кто создаёт новое в языке?

Да мы сами.

Слова не сваливаются к нам откуда-то с неба и по большей части не придумываются мудрецами в башнях из слоновой кости. Те средства языка, которыми сейчас пользуемся мы, вошли в язык потому, что в своё время их сочли удобными и хорошо отражающими реальность люди, жившие в определённом месте и времени. Причём зачастую это были слова и формы, специфичные для определённой социальной группы (географической, национальной, профессиональной, творческой) и со временем вошедшие в обиход, ставшие общеупотребительными.

Вы можете столкнуться, или уже сталкивались, с ситуацией, когда вам не хватает существующих в языке слов. Мне, как человеку, стремящемуся к ясности мыслей и высказываний, слов не хватает постоянно. Тут возможны варианты. Я могу, например, перейти на язык, в котором нужные мне слова есть — при условии, конечно, что мои собеседники этот язык понимают. Если же это не помогает, приходится заниматься конструированием, достраиванием новых элементов языка из уже существующих.

Конечно, делать это нужно, во-первых, с учётом логики и законов самого языка, и, во-вторых, с учётом понятийного аппарата собеседников. Только в этом случае собеседники смогут понять новое слово или даже, быть может, новую грамматическую конструкцию, даже если раньше они это слово или конструкцию не встречали. Если же слово понятное, но не подчиняется законам языка, то язык его в конце концов изомнёт, отшлифует, подгонит под себя. Так обычно происходит с заимствованными словами.

А потому — пробуйте. Ищите, придумывайте, конструируйте, экспериментируйте и оценивайте эксперименты других. Новое в языке — это всегда передний край языка, фронтир. Здесь часты изменения и колебания. Бывает, что язык пробует несколько вариантов, прежде чем устаканится один из них, и мы наблюдаем процесс в развитии. Например, в условиях, когда в окружающей реальности быстро размываются гендерные границы и рвутся гендерные ассоциации слов, возникает запрос в гендерно-нейтральном языке, мы наблюдаем сосуществование сразу множества явлений: замена гендерно-маркированных слов гендерно-нейтральными (как пример со «стюардессой» выше), эксперименты с достраиванием недостающих гендерно-маркированных слов («авторка») и эксперименты с соединением гендерных форм в одной фразе (советское «родился(ась)» и современное «участни_цы»).

Что из этого приживётся, а что отпадёт и останется лишь забавным историческим казусом для языковедов будущего — мы пока не знаем. Но это не повод для того, чтобы нагнетать панику и стращать грядущим концом языка.

Язык — это самостабилизирующаяся система. Носители языка порой напоминают пчёл в рою: если проследить за каждой отдельной пчелой, то она вроде бы мечется и туда, и сюда, но весь рой при этом движется в определённом направлении.

Язык знает лучше. Пройдёт время — язык сам всё переварит и расставит по местам.

И чем активнее вы включитесь в этот, казалось бы, стихийный процесс адаптации языка под изменяющиеся реалии окружающего мира, тем быстрее будет изменяться сам язык — в сторону искоренения тех своих слабостей, которые мешают именно вам лучше выражать свои мысли.

Удачи вам!


1 Ну хорошо, не только реальности, а ещё и вымысла (fiction) и гипотетических ситуаций (counterfactuals, как частный случай fiction). Но они являются творением конкретного человека или группы людей и, соответственно, определяются его/их форматом мышления. Для рассказчика/писателя язык — средство как можно более точного выражения своего плана, своего произведения и его вымышленного мира, созданного мозгом, находящимся в реальном мире.

2 Конечно, у разных людей эта тенденция проявляется в разной степени; кроме того, можно целенаправленно избавляться от неё, как и от других когнитивных искажений. Но здесь идёт речь о характерных для мышления «настройках по умолчанию», в противоположность такому формату мышления, который можно получить путём целенаправленной работы над собой.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

To create code blocks or other preformatted text, indent by four spaces:

    This will be displayed in a monospaced font. The first four 
    spaces will be stripped off, but all other whitespace
    will be preserved.
    
    Markdown is turned off in code blocks:
     [This is not a link](http://example.com)

To create not a block, but an inline code span, use backticks:

Here is some inline `code`.

For more help see http://daringfireball.net/projects/markdown/syntax

*